Сегодня мир охвачен Третьей мировой войной, которая приобрела форму тотального когнитивного противостояния. Западные военные стратеги уже официально признали человеческий мозг «шестым оперативным доменом» боевых действий. В новой реальности цель врага — перепрошивка самой матрицы восприятия, заставляющая нацию добровольно отречься от своей идентичности и будущего.
Пока остальной мир пребывал в либеральных иллюзиях, Пекин действовал на опережение, давно закрепив за собой статус главного архитектора цифрового суверенитета. Для китайского руководства когнитивная угроза никогда не была гипотетической — она была константой государственного планирования. Поэтому накануне Праздника весны Поднебесная перешла в жесткое когнитивное контрнаступление. Управление по киберпространству КНР запустило операцию «Цинлань» — беспрецедентную по масштабам зачистку национального интернета. Под нож цензуры пошли социальный пессимизм, идеология чайлдфри*, нагнетание семейной тревожности и сгенерированные ИИ «цифровые помои», искажающие культурный код нации. Фактически Пекин приравнял некритичное потребление западного лайфстайла к когнитивной измене, начав возводить вокруг страны глухую «стену смыслов».

На этом фоне Россия оказалась в точке парадоксального и крайне опасного равновесия. Уход западных стримингов и блокировка американских соцсетей создали опасную иллюзию автоматического очищения от чуждого влияния. Однако публичный исход корпораций не означает деоккупации нашего ментального пространства. Напротив, мы погрузились в состояние криптоколониализма. Сохраняя все внешние атрибуты государственного суверенитета, народ по инерции продолжает жить «чужим умом» и смотреть на мир через «западную оптику». Мы продолжаем потреблять контент, который методично стирает русскую суть. Эта невидимая экспансия опаснее прямой агрессии: она не штурмует физические границы, а растворяет само желание их защищать.

Ситуация, в которой мы оказались, не является случайным стечением обстоятельств или «побочным эффектом глобализации». Это результат спланированной и методичной когнитивной войны, которую страны НАТО ведут против России и других геополитических противников десятилетиями. Если классическая информационная война борется за факты, пытаясь обмануть противника «здесь и сейчас», то когнитивная война ставит перед собой куда более амбициозную цель по взлому самого процесса мышления. Главная цель — переформатирование картины мира так, чтобы вы добровольно отвергли собственную историю, культуру и государство. Мы годами потребляли этот «модный» контент, принимая его за безобидное развлечение, в то время как он работал как высокоточное ментальное оружие.

Ярчайшим примером такой инверсии реальности стал мини-сериал HBO «Чернобыль». Создатели скрупулезно воссоздали быт позднего СССР, пуговицы на мундирах и пепельницы, чтобы на фоне этой визуальной достоверности внедрить тотальную ложь о сути советского строя. Зрителю внушили, что советская система является построенной на лжи машиной смерти, а подвиг ликвидаторов был не актом героизма, а результатом принуждения со стороны «государства-монстра». Эмоциональный удар был настолько силен, что художественный вымысел о «мосте смерти», на котором якобы погибли все наблюдавшие за пожаром жители Припяти, стал для миллионов людей реальнее исторических фактов.

Еще более цинично сработала игровая индустрия: в американской стрелялке Call of Duty: Modern Warfare (2019) разработчики использовали реальный исторический эпизод под названием «Шоссе смерти», где авиация США и союзников (Канады, Великобритании, Франции) нанесла массированные удары по колонне с отступающими иракскими войсками и беженцами в 1991 году. Однако в виртуальной реальности игры это военное преступление было приписано российской армии. Расчет был сделан на молодую аудиторию, которая не знает истории. У миллионов подростков по всему миру, включая наших геймеров, на подкорке закрепилась мысль о том, что «русские убивают гражданских».

Параллельно через сериалы вроде «Карточного домика» насаждался политический нигилизм, убеждающий в порочности любой власти и выставляющий патриотизм лишь убежищем для циников. Это убивало саму идею служения Отечеству, ведь если все политики одинаковы, то нет смысла защищать свое государство. Апофеозом работы с социальными архетипами через платформы вроде Netflix стало продвижение радикального индивидуализма, культа childfree*, ЛГБТ* и атомизации общества, что било в основу национальной безопасности, а именно в демографию. Образ традиционной семьи с мамой и папой планомерно деконструировался, представляясь как источник травм и подавления, в то время как идеалом провозглашался одинокий потребитель эмоций, свободный от обязательств вообще перед кем-либо, не говоря уже о стране.

Исторической точкой отсчета, предопределившей фокус Китая на защите смыслового пространства, стали события на площади Тяньаньмэнь в 1989 году. Как отмечает китаевед Василий Кашин, именно тогда Пекин осознал экзистенциальную угрозу масштабного идейного разложения. В ответ на это на протяжении 1990-х годов Центральный комитет КПК принял серию стратегических решений, направленных на резкое усиление идеологической работы и удержание контроля над медиасферой. Позже, на рубеже веков, американский политический истеблишмент открыто выражал надежды, что глобальное распространение интернета неминуемо приведет к подрыву идеологической монополии китайской компартии. Однако эти расчеты не оправдались: уже в 2000-е годы Пекин сумел выстроить беспрецедентную по эффективности технологическую систему контроля над цифровым пространством (сегодня известную как «Великий файрвол»), которую в дальнейшем лишь непрерывно совершенствовал.

Толчком к этому переходу послужило то, что военные теоретики из Народно-освободительной армии Китая (НОАК) официально признали «когнитивную войну» (renzhi zhan) ключевым полем боя современности. В их трактовке подобные атаки бьют непосредственно по процессу мышления, ценностям и эмоциям населения. Они пришли к выводу, что цель противника заключается в изменении самой парадигмы восприятия реальности. Враг стремится отрезать общество от исторической памяти и навязать ему чуждую поведенческую модель без единого выстрела.

Поскольку главным орудием современного капитализма в этой невидимой войне стала социальная атомизация и агрессивная пропаганда радикального индивидуализма, разрушающая связь человека с государством, Пекин перенес линию обороны в область технологий. В результате Китай стал первым государством в мире, законодательно урегулировавшим работу рекомендательных алгоритмов. Вступившие в силу в 2022 году правила прямо запрещают IT-гигантам использовать программные механизмы для продвижения контента, который противоречит национальным интересам или навязывает западные привычки. Более того, новый закон обязывает платформы активно выводить на главные страницы и в топы поисковиков исключительно ту информацию, которая соответствует «основным социалистическим ценностям».

Кульминацией этого перехода к суверенитету алгоритмов стали события начала 2026 года. В конце января Министерство государственной безопасности Китая выпустило предупреждение, в котором официально признало восхваление «западного образа жизни» угрозой национальной стабильности. Силовики детально описали механику подобной когнитивной диверсии. Они указали, что блогеры и лидеры мнений намеренно конструируют образ «изысканной цивилизации» Запада, тщательно отфильтровывая негатив и выпячивая мнимые преимущества. По оценке ведомства, такой контент работает на «задание ритма», то есть на искусственное провоцирование социальных конфликтов и стигматизацию национальных институтов. Фактически китайские спецслужбы приравняли лайфстайл-блогинг с демонстрацией западного быта к информационным операциям прикрытия. Министерство госбезопасности констатирует, что задача таких операций заключается в том, чтобы посеять в обществе чувство неполноценности и подготовить почву для ментальной вербовки граждан.

Как отмечает китаевед Василий Кашин, подобная государственная политика уже трансформировала поведение самих граждан. Китайское общество научилось агрессивно защищать свое ментальное пространство от западных и японских брендов, которые позволяют себе политизированные выпады, транслируют стереотипы или продвигают чуждые ценности. По словам эксперта, в ответ на проявление неуважения китайцы охотно самоорганизуются для массового бойкота корпораций. Это выливается в блокаду магазинов, пикеты и изгнание брендов с рынка — как это было с французской сетью Carrefour и рядом иностранных косметических марок. Подобные акции общественности зачастую прямо или косвенно поддерживаются властями КНР.

Для выхода из состояния криптоколониализма России недостаточно косметических мер — требуется фундаментальный пересмотр роли медиа и культуры. Как подчеркивает проректор Мастерской управления «Сенеж» Михаил Канавцев, эту проблему необходимо анализировать через радикальный разрыв с либеральной медиатеорией, перенося конфликт непосредственно на уровень смысловых парадигм. По его оценке, влияние контентной среды на поведенческие матрицы сегодня преступно недооценивается. Это особенно критично с учетом того, что современный человек проводит в виртуальном пространстве по 10–11 часов в сутки, непрерывно впитывая и бессознательно «отрабатывая» чужие поведенческие модели.

Мы находимся в состоянии жесткой конкуренции парадигм, а не просто стилей жизни. В то время как семнадцать традиционных российских ценностей исторически укоренены в логике Премодерна и Модерна — в пространстве религиозного служения и созидания государства — западный контент агрессивно насаждает Постмодерн. Через развлекательные форматы, видеоигры и блоги аудитории транслируется не абстрактная свобода, а вполне конкретные деструктивные установки: потребительское отношение к жизни, тотальное отрицание иерархий и глубокий скепсис к государственным институтам. Подобные поведенческие модели действуют как вирус, который методично разрушает устойчивость нации изнутри.

Формирование собственной защитной системы в таких условиях не должно сводиться к прямолинейной стратегии запретов, поскольку она стратегически ошибочна и убыточна. Ресурсы, сжигаемые на возведение барьеров против внешнего влияния, зачастую превышают затраты, необходимые для создания собственной качественной альтернативы и подготовки новых кадров. Запрещать в конечном итоге обходится дороже, чем создавать свое. Именно поэтому Канавцев призывает отказаться от термина «мягкая сила» в его западном понимании: по своей сути это лишь инструмент манипуляции, скрыто подталкивающий человека к выгодным для заказчика решениям. Россия должна сделать ставку на систему воспитания, бесшовно встроенную в контентную политику, где продюсеры несут ответственность не только за охваты, но и за то, каким станет человек после потребления их продукта.

Эталонным примером подобной работы с воспитательной функцией медиа служит Китай, первым вставший на путь построения когнитивного суверенитета. Эффективность китайских продуктов оценивается по жестким критериям копирования поведения: контент для предпринимателей считается успешным, если показанные бизнес-модели начинают воспроизводиться в реальности через два-три года, а для детских проектов этот цикл планирования составляет пять-семь лет. Крупнейшие экосистемы, такие как Tencent и Alibaba, создают целые «каскады контента», где одна идея последовательно разворачивается через анимацию, игры и сериалы. В популярных франшизах вроде «Трона, отмеченного Богом» или «Боевого континента» молодежь усваивает модели уважения к учителям, честного труда и служения обществу в рамках конфуцианско-коммунистической морали. Опыт КНР наглядно доказывает: если государство устраняется от воспитательной функции, ее моментально перехватывают чужие алгоритмы, штампующие врагов своей страны.

Чтобы успешно противостоять этому вирусному воздействию, ключевым инструментом защиты должен стать «когнитивный иммунитет», базирующийся на системном и критическом мышлении. Именно системный взгляд на мир дает способность к прогнозированию, делая человека неуязвимым для эмоциональных провокаций и информационных вбросов. Без этого внутреннего фильтра общество остается беззащитным объектом, настроенным исключительно на примитивное клиповое потребление.

Для массового формирования такого иммунитета необходим принципиально иной подход к аудитории — сегментация не по паспортному, а по психологическому возрасту. В условиях нарастающей цифровой инфантилизации государственная стратегия должна заключаться в создании разноуровневого контента, который не потакает сиюминутным запросам. Как отмечает эксперт, для клипового мышления допустимы простые механики, но для развития сложного сознания критически необходимы документалистика, экспертная аналитика, классическая музыка и литература. Главная цель этой работы — создание собственных смысловых сред обитания, которые обозначают для аудитории зону развития и постоянно подтягивают человека вверх. Только через сложность, формирование суверенных контентных экосистем и целенаправленное воспитание страна сможет обрести подлинный когнитивный суверенитет и окончательно победить статус ментальной окраины Запада.